Я бы сказал иначе: чем больше узнаешь собак, тем ничтожнее кажутся тебе люди.

    Давно это было… Или не так давно? Далеко это было… Или близко? В общем, было. И происходило это в хваленой Европе — не такой уж прекрасной, а порой и совсем отвратительной. Многих наших занесла судьба, а может, и собственная глупость в эти богом забытые края.

Есть в тех краях страна Греция, в которой, казалось бы, ничего нет. Хотя нашелся в ней город, куда меня забросила нелегкая, — о нем-то и пойдет речь, вернее, о случае, который произошел со мной в его тисках. В те времена, наверняка как и в нынешние, нашего брата здесь не жаловали. Особенно если ты попадаешь сюда нелегально, в поисках… ну, в общем, каждый ищет свое, но все уповают на лучшее.

Я решил прятаться от всех: от полиции — чтобы не депортировали, потому что слишком дорого обошлась мне эта дорога; и от местных жителей — чтобы случайно не сдали. Лучше, чтобы тебя никто не видел, особенно ночью. Многие поступали так же: кто бежал группами, кто в одиночку. Я выбрал последнее — так надежнее.

Добрался я до этого города, и первое, что нужно было сделать, — найти ночлег и спрятать нехитрый свой скарб. Оказалось, задача не из легких. Наевшись иммигрантами, полиция патрулировала улицы повсюду, на стройки и заброшки соваться было нельзя. День катился к закату, а я все бродил в поисках убежища, уходя все дальше от центра. Ближе к ночи я понял, что крыша над головой мне не светит, и решил попытать счастья в каком-нибудь лесочке, кустах или на худой конец в парке.

Наконец я набрел на большой парк. На душе чуть отлегло, но ненадолго. Все вокруг освещено, каждый закуток и лавочка на виду, народу — как на параде. И вездесущие полицейские снуют туда-сюда, чтоб им пусто было. Паника нарастала, меня даже зазнобило.

И тут ноги сами принесли меня в непроходимый кустарник. Дорожек туда нет, никто не ходит, до забора приличное расстояние. Думать было некогда — мимо шел патруль, я мгновенно нырнул в чащу и затаился, ожидая, пока они пройдут. Но, как назло, они остановились прямо рядом и о чем-то заговорили. Малейший шорох — и я пойман. Дыхание перехватило, время превратилось в густую вечность. Наконец стражи порядка двинулись дальше — оказалось, здесь был конец парковой дорожки.

Я шумно выдохнул, но напряжение не отпускало. Огляделся. Уже совсем стемнело, но свет фонарей пробивался сквозь ветки, позволяя хоть что-то разглядеть. Раз в этот раз пронесло, значит, место неплохое. Нужно только забраться глубже. Искать что-то еще поздно — ночь вступила в свои права.

Я пробрался к самому забору. За ним огибала парк дорога, вздымаясь наверх, а значит, с высоты меня могли заметить, если не укрыться как следует. Единственным спасением оказался огромный раскидистый кедр: его ветки свисали до самой земли, а судя по толстому ковру из игл под ними, сюда не заглядывали годами.

Я заполз под эту хвойную сень, прилег перевести дух. На иголках было на удивление мягко и тихо, а густые ветки надежно защищали от ветра. Осмотрелся — мне понравилось. Решение принято: остаюсь. Благородный кедр укрыл меня, и в этот момент у меня неожиданно защипало в носу и на глаза навернулись слезы. Я вспомнил Родину. Бывал я в таежных кедровниках — величественных, как храмы, — и никак не думал, что встречу кедр здесь, на чужбине.

Поползав под деревом, я обустроился поудобнее, подтянул свой мешок с нехитрым барахлом, достал бутылочку воды и остатки скромной еды. Жевал сухомятку и думал о завтрашнем дне. Если бы можно было, я бы остался жить прямо здесь. Но надо как-то устраиваться, искать пути к выживанию в этой Европе, чтоб ее век не видать. Выбора у меня не было — только вперед.

Покурил по-солдатски, пряча огонек в ладони. Усталость и нервы давали о себе знать. Затушив окурок слюной, я прилег на перину из кедровых иголочек — совсем как в детстве на бабушкину перинку. На дворе стояло лето, и я, убаюканный тяжелыми думами, сам не заметил, как заснул.

Вдруг — гром среди ясного неба! Тело мгновенно сжалось, мелкая дрожь прошила насквозь. Сначала я даже не понял, в чем дело, но постепенно сквозь сон пробилось злобное, утробное рычание. Собака.

Мысли заметались безумными птицами: неужели полиция с овчаркой? Ну всё, пропал… Но собака рычала тихо, а вокруг больше ничего не происходило. Дрожащей рукой я нащупал в сумке вчерашний кусок колбасы, вытащил и медленно стал поворачиваться.

В тусклом свете фонарей прорисовывался силуэт. Зверь скалил зубы, хотя вблизи собака не казалась такой уж свирепой, как почудилось со сна. Я протянул ей колбасу и бросил чуть в сторону. Чудо! Пес обнюхал угощение и принялся за еду.

Я повернулся на бок, продолжая в полумраке разглядывать гостя. Шерсть не черная — скорее, серо-белая. Уплетала колбасу за обе щеки. Страх отступил, я отвернулся, надеясь, что теперь-то она успокоитсья и даст поспать. Собака тоже вела себя тихо — что она делала дальше, я не видел, лежа к ней спиной.

И снова сквозь дремоту я почувствовал, как кто-то дотронулся до меня. «Ну всё, на этот раз точно полиция», — промелькнуло в голове. Но я снова ошибся. В спину упирался мягкий теплый бок — собака придвинулась ближе, чтобы согреться. Так мы и заснули вдвоем.

Проснулся — уже светло. Я обнимаю собаку, и мы мирно дремлем, как старые добрые друзья. Я шевельнулся — пес насторожился. Я ласково потрепал его по холке, он расслабился, будто мы знали друг друга всю его собачью жизнь.

Полежав еще немного, я вспомнил, зачем я здесь. Первое дело — попытаться найти «наших», потому что кроме русского я не знаю ни единого языка. Я поднялся, мой новый товарищ — тоже, но отошел на пару шагов и сел, с любопытством глядя на меня. Из мешка я достал остатки припасов: хлеб, кусочек колбасы, консервы. Подумал, что нужно поесть плотно: вернусь сюда только затемно, чтобы не засветить убежище. И, конечно, поделился с другом.

Удивительно, но он сразу начал ластиться ко мне, словно мы были знакомы сто лет. Собираясь в дорогу, я аккуратно уложил вещи в мешок, крепко завязал его, задвинул в самую глубь под дерево и, как заправский хозяин, строго приказал новому другу:

— Сторожить!

Целый день ушел на разведку: нужно было добыть еду и попытаться отыскать земляков. Представьте себе каково это: чужой город, язык не знаешь, привлечь к себе внимание нельзя под страхом депортации, а есть хочется безумно. И всё же этот день выдался удачным. Мне удалось раздобыть еды — в общем, стащить кое-что. А главное, я узнал, что русские здесь есть и они торгуют на рынке. Добрые люди даже подсказали направление.

День пролетел в напряжении, и к вечеру я возвращался в свое укрытие. Думал о собаке: наверняка она бездомная, и это её постоянное место было, а я вот так беспардонно занял чужой угол.

Как заправский партизан, петляя дворами и проверяя, нет ли «хвоста», я добрался до парка. На беду, вокруг было слишком людно. Пришлось посидеть на скамейке, дожидаясь момента, и когда аллея опустела, я шмыгнул в кусты.

Я надеялся увидеть пса, и едва пробрался к логову, как из темноты навстречу мне виляя хвостом шагнул мой знакомый. Наклонив голову, он подошел совсем близко. Я погладил его, что-то шепча на ходу — сейчас уже и не вспомню что. Сам я страшно проголодался, уселся на листву и разложил добычу. Собачка сидела рядом и наблюдала за моей возней. Я назвал его Дружком, и он в ответ радостно махнул хвостом, словно согласился.

Так за ужином и стемнело. Насытившись, я закурил, не забывая прятать огонек в кулак, и погрузился в тяжелые мысли. Завтра снова в путь — дорогу на базар я примерно понял, нужно пробиваться дальше.

Я лег на бок. Дружок уже привычно устроился рядом. Я посмотрел на него, жестом поманил к себе, и он тут же прижался ко мне теплой спиной. Так мы и уснули.

Следующее утро началось без приключений. Я развязал мешок, достал бритву и крем для бритья — заростать щетиной было нельзя, излишнее внимание ни к чему. Мешок был цел и невредим, никто к нему не прикасался: Дружок действительно честно нес службу.

Завтракать, правда, было нечем — всё подчистили с вечера. Наказав Дружку беречь вещи, я отправился по своим тревожным делам. День выдался тяжелым: полиция устраивала облавы, я чуть не попался, сердце несколько раз ухало в пятки. Но еду добыть удалось — пусть об этом не хочется вспоминать, но с голоду не помру. Сам рынок оказался далеко, уйма времени ушла только на дорогу туда и обратно.

Вернулся я уже за темноту. В парке — ни души, так что я без труда добрался до своего схрона. Дружок был на посту, и от этого на душе стало так тепло и радостно: всё-таки не один я на этой чужой земле, рядом живая душа. Ужин прошел по привычному сценарию. Ноги гудели от бесконечной ходьбы по незнакомому городу, нервное напряжение валило с ног. И мы уснули в обнимку, уже как старые боевые товарищи.

Не буду описывать каждый день этих поисков. Скажу вкратце: наши соотечественники торгуют на базаре только по выходным, а в будни их там нет. Мне предстояло ждать еще четыре дня. Задача на день немного упростилась: искать еду, по возможности курево, а если повезет — присмотреть хоть какой-то угол под крышей. С последним, правда, не везло категорически, так что ночевать я продолжал под своим кедром.

Вечером, по уже заведенному ритуалу петляя по улицам, чтобы сбросить несуществующий хвост (береженого Бог бережет), я добрался до своих «хором», гадая: не убежал ли Дружок?

Тут меня ждал сюрприз. Дружок не просто ждал — он привел с собой еще двоих сородичей! Виновато помахивая хвостом, он подошел ко мне, заглядывая в глаза и ластясь. Ну что поделаешь, душа у меня добрая, я подвинулся — тем более что место-то изначально было их, а я тут всего лишь гость. Ужинали мы уже дружной компашкой. И спали, как оказалось, тоже все вместе, тесно прижавшись друг к другу.

Так пролетели еще три дня. Остался один. И, как назло, он выдался самым тяжелым.

По всему городу шли облавы на нелегалов. Вылавливали албанцев, марокканцев, румын, наших — всех подряд. В тот день попалось очень много народа. Я, старый партизан, чудом унес ноги и сумел скрыться. Но беда была в другом: за весь день мне не удалось раздобыть ни крошки. В животе сосало от голода, во рту — одна вода.

Когда я добрался до парка, было уже совсем темно. И тут я с ужасом поймал себя на мысли, что за весь тяжелый день я… даже не вспомнил про собак.

А они сидели и ждали меня. Судя по их радостно машущим хвостам, моего возвращения ждали как праздника. Я уселся на свое привычное место и вдруг отчетливо понял: есть-то мне им абсолютно нечего. Мне стало безумно стыдно перед ними, словно я предал тех, кто верил в меня. Я сидел, виновато оправдываясь перед ними вслух, говорил что-то невпопад, а они молча смотрели на меня умными глазами.

Тоска сжала сердце так сильно, что стало больно физически. Слезы сами собой брызнули из глаз.

Мой первый Дружок вдруг поднялся и куда-то исчез. «Обиделся, песик, понял, что кормить нечем», — промелькнуло в голове. Ну что поделать…

Вдруг тихий шорох в кустах заставил меня насторожиться. Опять патруль? Нет. Из темноты вынырнул Дружок.

Я даже не сразу понял, что он держит в зубах. В скудном свете фонарей, пробивающемся сквозь листву, пес подошел ко мне, аккуратно положил на землю какую-то странную штуку, легонько толкнул её носом к моим коленям, а сам степенно отошел и сел рядом со своими друзьями.

Я ошарашенно смотрел на подарок и не мог постичь происходящего. И тут плотину прорвало.

Я зарыдал. Зарыдал навзрыд, как маленький ребенок, завывая в голос. Кажется, я не плакал так за последние пятьдесят лет.

Дружок видел, что я пришел с пустыми руками, и… принес мне свою собственную зарытую на черный день косточку. Последнее, что у него было. Поделился тем, что сберегал для голодного часа.

Я думаю, редкий человек способен на такой поступок. Это проняло меня до самых глубин души. Я проплакал добрых полчаса, обнимая своих мохнатых друзей, и в ту ночь мы заснули голодными, но с такой невероятной нежностью друг к другу, какой я не встречал среди людей.

На следующий день я наконец нашел наших. Мне предложили ночлег в гараже, закрутили новые заботы, хлопоты, дела… Но я еще больше года — даже когда ночевал в тепле — каждый день бегал в тот парк и носил еду своим друзьям.

А потом они пропали. Просто исчезли в один день, и всё.

Я пытался искать их с человеком, который знал язык, расспрашивал местных. Но, как назло, никто и никогда больше не видел их в этом парке. Мне стало так горько и одиноко, будто я по-настоящему потерял самого близкого друга.

Впоследствии жизнь еще не раз доказывала мне, насколько люди хуже — мягко говоря — собак. Прошло уже много лет, а я до сих пор помню Дружка. И даже неважно, как его звали на самом деле. Главное, что память о нем по сей день живет во мне.

Вот такая история. А вам судить, прав я или нет.